"Бедность не порок"

09.09.1854

21.09.1854

Комедия в 3-х действиях

Александринский театр. Основная сцена

1854

Бенефис режиссера А.А. Яблочкина

17 декабря 1853 г. действительным статским советником А.К. Гедерштерном комедия была дозволена к представлению: «Предосудительного нет ничего» (РГИА. Ф. 780. Oп. 1. Д . 30. Л. 216). Вероятно, в Петербург Островский приехал в конце декабря, 2 января 1854 г. он читал пьесу актёрам и распределял роли. То, какими он видел своих персонажей на сцене, отчасти раскрывается в письме к Ф.А. Бурдину от 22 декабря 1853 г.: «Маша и Лиза в пьесе — купеческие девушки, одетые очень хорошо. Анна Ивановна в тёмном шёлковом платье с открытым воротом, на голове повязан цветной шёлковый платочек. Гордей Карпыч с бородой, но в коротком сертуке. Любим Карп<ыч> в летнем триковом пальто. Коршунов без бороды, одет, как купцы из немцев; Митя в длинном сертуке, белый коленкоровый платок на шее, Гуслин так же, Разлюляев в кафтане, сапоги высокие, с кисточками. Девушки, поющие песни, — из купеческих горничных». Ф.А. Бурдин отметил, что «комедия “Бедность не порок” окончательно утвердила» за Островским «громкое имя» (Восп. С. 320). Она стала одной из самых репертуарных пьес драматурга на столичных и провинциальных сценах, в любительских спектаклях. В то же время появление этой комедии привело к разногласиям в театральной среде. Сторонники «высокой комедии» (например, А.С. Грибоедова и Н.В. Гоголя) во главе с авторитетным М.С. Щепкиным не приняли простонародный, подчёркнуто бытовой характер содержания комедии, то «новое слово» в русской драматургии, которое сказал Островский в пьесах 1850-х гг. За спектакли по пьесе «Бедность не порок» Островский впервые стал получать гонорар, правда, незначительный: двадцатую часть от двух третей выручки за спектакль. Таковы были порядки в императорских театрах. У комедии имеется ещё одно неповторимое качество, определяющее её жанровую специфику: её можно назвать «святочной комедией» в традиции рождественских (святочных) рассказов Ч. Диккенса, известных в России с 1840-х гг. В «Бедности не порок» не только сюжет связан со Святками, но и благополучный, традиционный для рождественских сюжетов финал (см.: Шанина Д.С. Комедия А.Н. Островского «Бедность не порок» в свете традиций святочного рассказа //Драма и театр: сб. науч. тр. Вып. 7. Тверь, 2009. С. 121— 127). P.М. Зотов, «который на следующий день после премьерного спектакля по этой пьесе одобрительно высказался о типах характеров, особенно Любима Торцова («лучшее создание в пьесе»), и дал общую высокую оценку спектакля: «Пьеса имела блистательный и заслуженный успех. < ...> Мы давно не видели такого единодушного приёма» (Р. 3. Театральная хроника (...Бенефис Яблочкина. «Бедность не порок» // Северная пчела. 1854. № 207. 16 сент. С. 983). Пальму первенства среди исполнителей критик отдаёт Самойлову, игравшему роль Любима Торцова, хвалит также Бурдина (Митя) и Читау (Любовь Гордеевна). В периодической печати высказывались мысли о том, что новая комедия Островского производит различное впечатление как литературное произведение и как сценический спектакль. Театральные обозреватели нередко, отмечая «несостоятельность» комедии с литературной точки зрения, подчёркивали её достоинства на сцене (см ., например, рецензию о премьерном спектакле в Александринском театре: Театральная хроника // СПбВед. 1854. № 210. 22 сент. С. 1025— 1026), упрекая драматурга в недостаточности активного действия в пьесе, признали в то же время, что всё выкупается жизненностью персонажей. В «Заметках Петербургского жителя» подчёркивается, что, вопреки мнению друзей Островского, «Бедность не порок» — «далеко не гениальное произведение», но пьеса «хороша на сцене», она поражает «верным и живым языком» (БдЧ. 1854. Т. 127, № 10. Смесь. С. 144, 145). «В 1857 году весною в роли Любима Торцова гастролировал на сцене Александринского театра П.М. Садовский, артист Императорского Московского Малого театра, и имел в ней колоссальный успех. Действительно, эта роль была торжеством великого артиста: в ней он был удивительно типичен и об игре его можно было повторить слова той же роли: «Любим Торцов живой стоит». При удивительной гримировке в нем виден был пьяница, паясничеством выманивающий копейку, чтоб выпить косушку, и вместе с тем виден был человек когда-то живший широко и сохранивший в себе много человеческого, хорошего, хотя ухватки его и речь отзываются тем паясниченьем, к которому онъ привык на морозе. И удивительно к этому лицу шел тот трагический тон, который он приобрел, смотря на Московской сцене трагедии. В это время манера Мочаловской дикции была усвоена многими его почитателями, тон трагика а la Мочалов был довольно распространенна в Москве в лице памятных московской публике Дьяковых и т. п. Эту трагическую декламацию усвоил себе Садовский в роли Любима Торцова, и этим тоном он передавал свой рассказ, свою исповедь Мите, и в этой передаче удивительно соединялись усвоенный им напускной трагический тон, паяснические выходки и глубокое, задушевное чувство. Вот почему этот длинный рассказ в исполнении Садовского никогда не казался скучен и монотонен, как казался он у других, тоже даровитых, исполнителей этой роли, как например, у Щепкина, Павла Васильева, Берга, Н.Х. Рыбакова, М.И. Писарева и Свободина. В передаче Садовского он был задушевен, трогателен и вместе с тем занимателен и разнообразен, а также весьма оригинален по придаваемому ему внешнему тону и манерам. А последняя сцена Любима Торцова с братом подирала зрителей морозом по коже и оправдывала хоть сколько нибудь такую коренную, неожиданную, не совсем естественную нравственную метаморфозу Гордея Карповича Торцова». (Ежегодник Императорских театров. Сезон 1907/1908 гг. С. 33) При жизни А.Н. Островского в московском Малом театре пьеса ставилась 140 раз, в петербургском Александринском театре — 109 раз. Последний спектакль в Москве состоялся 5 сентября 1883 г., в Петербурге — 15 мая 1886 г.